ШОРОХ 4
Наташа привыкла к Сергею. От нечего делать она бродила по дому, запирала ненужные двери и комнаты, снимала доски с окон. У них был Интернет, а значит, и новости, и кино, и музыка. Девушке по-прежнему хотелось наружу, но теперь её что-то удерживало подле Холокоста. Бывало так приятно посидеть вместе вдвоём и просто помолчать. И никуда не хочется. Рядом с ним странность этого дома практически исчезала, становилось уютно. Наташа вспоминала, как впервые увидела в чате Xolokost'а. Он был ей близок по духу с самого начала.
Да и он к ней, судя по всему, очень привязался. Как парень, исходивший Интернет вдоль и поперёк, он имел внушительные представления о девушках внутри и наружи, но - зазвал домой именно Наташу...
В окна гостиной лился предвесенний свет, старый-старый жёлтый свет зимы. Наташа стояла и разглядывала семейные фотографии на комоде. Серёжа что-то тачал, сидя за столом.
- Это твои родители? Это мама, да? В шляпке...
- Да, в шляпке.
- А этот мальчик - это ты? Какой бутуз!
- Мне там шесть лет, - не глядя на фотографии, бросил Холокост.
- Ещё с ногами, - одними губами прошептала Наташа. Она взяла следующую фотографию.
- А кто это вырезан? - громко спросила она. Плечо Холокоста дёрнулось.
- Где?
- Ну, вот. Целое семейство. Групповое фото. И кто-то... вырезан.
- Ах, это... Двоюродный дедушка мой. Он опозорил семью, - нарочито беззаботно пояснил Сергей.
- Нет, ну странно. Нигде его на фотографиях нет...
- Да. Я был маленький, мы в доме убирались, вытаскивали вещи из кладовок, шкафов, выбрасывали застаревшее и ненужное. Тогда дом был красивый, обставленный... Я нашёл связку фотографий, на верхней увидел парня. У него был взгляд вольного зверя, и я проникся к нему уважением, - негромко стал рассказывать Сергей. - Подхожу к маме, спрашиваю, кто этот молодой человек. А она вдруг начинает на меня сердиться, берёт ножницы и отовсюду вырезает его лицо. Я расстроился, как закричу: "Что ты сделала, какая ты злая! Он такой стройный, такой красивый, гордый, смелый, я тоже таким буду, когда вырасту, я хочу быть на него похожим, а ты - вырезала его! Ну ничего, я-то всегда буду его помнить, даже если его все забудут и вырежут." Ну вот. А со следующего дня я не смог пойти гулять. Сердце чуть не остановилось через полчаса... Когда стал постарше, узнал историю этого... парня. Жестокий был человек и... кроме себя, никого не любил.
Коляска заскрипела, Сергей двинулся в соседнюю комнату, замер, помолчал.
- Мы с ним очень мало похожи, - намного тише добавил он и скрылся за дверью.
Наташа взяла очередную фотографию, где от исцензуренного молодого человека остались высокий рост, длинные ноги и руки и крепкое туловище.
Внезапно ей показалось, что в кусочке ничто там, где когда-то было лицо неизвестного, начал проступать подбородок и рот с язвительной усмешкой.
- Холокост! - громко позвала она Сергея.
В серванте за её спиной будто посыпались мелкие хрусталики, скрывая своим кристальным звоном чей-то сдерживаемый смех.
- Я здесь, - выдохнул голос.
Отгоняя наваждение, Наташа заорала ещё громче:
- Холокост!!
- Не называй меня так больше. Никогда. Этим именем... Ником, - резко ответил Сергей, вкатываясь в залу. На его лице застыла гримаса, как будто ему медленно перепиливали палец.
- Хорошо, Серёжа, - удивилась девушка.
Прошло несколько дней, а девушка только и думала, что о странном голосе. Она потихоньку звала Холокоста в течение дня, но никто не откликался. Наконец, она дождалась, когда Сергей уйдёт в магазин к выходу, и бросилась в коридоры. Теперь было не страшно, теперь всюду на стенах висели картины из кладовок, а под лампами - бумажные плафончики. Наташа догадывалась, что изначально здание не было предназначено для частного владения, и именно поэтому у него были никогда не обживавшиеся рукава. Но она туда не заглядывала.
Сергей не отзовётся, он уехал. Услышать её может только Голос... Она не боится. Чего бояться? Она здесь уже сорок раз была. И здесь. И зде...
Наташа вышла на незнакомую лестницу. Ноги несли её дальше. Что-то знакомое появилось в жёлтых коридорах. Пустынно. Она остановилась. Не хочется идти больше никуда, только обратно.
- Холокост, - наудачу произнесла она.
- Я там, - издалека-издалека донеслись едва различимые слова. Девушка вздрогнула и сделала несколько шагов вперёд.
- Холокост... Ты там?
- Я там, - явственнее и твёрже согласился озорной голос. Она шла. Она знала уже, где она. Вот рукав, ведущий к большому заколоченному окну. Дальше развилка...
- Холокост... Где ты?
- Я там, - пронёсся по лабиринту коридоров похожий на ветер голос. Наташа на ватных ногах двинулась в один их проходов. Любопытство брало верх. Старые обои... Комната со шкафом-купе... Куда дальше?
- Холокост, - сказала она.
- Я там.
Сделала ещё шаг. Голос произнёс погромче и повеселей:
- Я там.
И ещё несколько шагов. На каждый из них голос отзывался с разных сторон:
- Я там. Нет, я там. Ага, вон там. Нет, там.
Наташа пробежала мимо комнаты со шкафом-купе. Поворот. Прямо - дверь в следующие коридоры, направо - тупичок с хозяйственными вещами.
- Холокост! Где ты?! - никого не зовя, стараясь только подбодрить себя в воцарившейся тишине, крикнула девушка. В полном беззвучии далеко-далеко прокатилось: "Холокост! Где ты?" И молчание. У Наташи мурашки побежали по рукам и ногам. Она потопталась на месте. В уши как будто наложили ваты. Ни звука...
Кто-то будто подкрался к самому уху и выдохнул, хрипло и чётко:
- Я здесь.
Наташа дёрнулась и обернулась. Никого. Одна. Совсем одна.
Или не совсем?
Девушка в тишине отворила дверь перед собой. Жёлтые коридоры, одни и те же двери. О нет. Где-то там есть непохожая на них всех... То самое место...
Идти назад было едва ли не страшнее. Наташе почудилось, что за углом стоит маньяк и ждёт её, перехватив рукоять топора обеими руками. Девушка всхлипнула и бросилась к хозяйственному тупичку, надеясь забиться в уголок и почувствовать себя, как ребёнок, "в домике".
Швабры, тряпки, пакеты, ещё какие-то вещи. Неясная, бесформенная, тёмная груда. Наташа приблизилась вплотную. На пакетах что-то лежало. Вроде бы в прошлый раз, когда она побывала здесь, этого не было... Девушка нагнулась, зашуршала. Как здесь темно.
Наташа разглядела.
Она лежала в углу, на тюках, вёдрах и инструментах, в неестественной позе, криво свесив голову на грудь и подогнув ноги. Как будто очень устала и прислонилась к стенке спиной, не обтягивай её голое пухловатое тельце одно лишь нижнее бельё и не будь положение её головы с упавшими на лицо и грудь смоляными волосами таким странным.
Наташа поколебалась, неуверенно шепнула:
- Эй! Ты чего здесь сидишь? Ты кто? Пойдём скорее, здесь плохое место.
Девушка не отвечала. Наташа протянула руку и потрясла её за плечо. Обвисшая голова быстро откинулась по кругу, мелькнули синяки под закатившимися глазами, раззявленный рот, оскаленные зубы и присохшая к коже под носом кровь.
Наташа вскрикнула, отпрыгнула. Сердце колошматилось, руки дрожали, но желания бежать не было. Откуда здесь задушенная девушка-еврейка? Что с ней делать? Мёртвых, говорят, бояться не надо. Бояться надо живых...
Она резко обернулась. Никого. Пустынно и безмолвно.
Наташа повернулась опять к девушке.
А та смотрела на неё снизу вверх.
Исподлобья.
Наташа закричала что было сил, надеясь оглушить всех-всех, кто может причинить ей вред, этим криком, резко развернулась и помчалась прочь, назад, так быстро, как только могла. Она не разбирала дороги, но если бы попыталась понять, где находится, не узнала бы знакомых коридоров: облупившаяся жёлтая штукатурка вдруг стала новенькой светло-голубой, медные лампы заблестели, как в лучшие свои годы. Доски на окнах растворились в пятнах света с улицы. А Наташа бежала, не замечая всего этого.
Она резко выскочила в очередной коридор, не успела затормозить. Перед проёмом большого окна в клубах белёсого света маячил какой-то силуэт. Девушка чуть не врезалась в него, перед носом мотнулся ботинок... Ботинок?!!
Она быстро отступила на шаг, стремительно холодея с головы до пят.
Головы не было видно, как будто её отрезали. Только ёжик волос на макушке выглядывал над воротничком костюма. Он висел спиной к Наташе, бездвижно, как тяжёлая люстра. Обвисли ноги в парадных брюках, лакированные ботинки, руки. Повешенный.
Где ты, Серёжа, помоги, спаси... Серёжа!!
Истошный, отчаянный до глубины души вопль должен был слышать весь дом. Но он почему-то потонул уже в соседних коридорах. От крика мертвец заколебался и начал медленно поворачиваться вокруг своей оси. Верёвка монотонно заскрипела, скрадывая звук далёкого-далёкого смеха.
Наташа врезалась в стены, углы, несколькими лихорадочными обниманиями открывала и закрывала двери, как слепая, хваталась за рамы картин и окон, но не переставала бежать. Наконец закрыла дверь своей комнаты и рухнула там, где стояла. Стукнулась головой о край кровати. Но сознание уже было потеряно.
Это был бред, точно. Наташе снилось, что весь дом с его стенами, коридорами, жёлтыми обоями, досками на окнах, утварью, хламом, мебелью - всё это призрачное и несуществующее, это можно тасовать, как карты, перемещать дуновением, и держится всё это на той призрачности света, который не луч, но сияющее пятно, и на чьём-то, как гласит поговорка, честном слове. "Это был сон, просто сон", - повторял тихий голос, когда она глядела откуда-то с высоты на весь дом сразу.
Наташа очнулась и тут же увидела подле кровати Сергея. Первой её мыслью было вскочить и бежать подальше, а то вдруг... Но он смотрел на неё грустно-прегрустно, и на душе стало спокойнее. Тем более что на коленях он держал чашку чая, правда, она уже не дымилась.
Наташа с удивлением поняла, что лежит не на полу, а на кровати.
- А что это ты... Я... Как...
- Ты спала, - ответил юноша, глядя на неё сияющими глазами.
- А ты...
- Я вернулся из магазина, ты спала, - пожал он плечами, - только очень долго. Скоро уже ужин, я подумал, ты проснёшься и захочешь есть... Только пока я тут сидел, всё уже остыло...
Он неловко улыбнулся, тут же покраснел, торопливо протянул Наташе чашку и развернул коляску к девушке спинкой, собравшись уезжать. "Наверное, то было действительно сон. Просто страшный сон", - подумала она и отхлебнула чаю. А потом улыбнулась сама себе, соскользнула с кровати, вытянула шею и прикоснулась губами к щеке Сергея. За день немного отросла щетина, а ещё кожа была тёплой и пахла чем-то человеческим, родным и домашним.
Застывший, как каменное изваяние, Сергей с головы до имеющейся половины ног пронялся огнём, и щека под губами Натки сделалась горячей.
Девушка отпрыгнула и зарылась в одеяло, сдерживая озорной смех. Серёжа повернул к ней голову и подарил взгляд, исполненный нежности. Наташа покраснела, в свою очередь. Парень тяжело взялся за ободы колёс и покинул комнату.
В тот день сон ей снился самый что ни на есть непримечательный. Она появилась в некой обширной комнате где-то вверху, под самым потолком. В распахнутые окна лил свет, в кустарниках под окнами перечирикивались птицы и вспархивали бабочки. Посреди залы на каменном полу стоял длинный обеденный стол с деревянными стульями, у которых были резные спинки. На скатерти особо выделялись многоуровневые вазы с фруктами и сластями.
Люди, кушавшие за столом, были плохо видны Наташе из её угла под потолком и сидели далеко друг от друга, но, по-видимому, здесь собралась семья. Во главе - мужчина, уже немолодой, человек пять детей и подростков, женщина, ещё несколько взрослых, вероятно, ближайшие родственники. Все чинно и медленно ели, несозвучно позвякивая ложками. Взгляд девушки, скользя по фигурам людей, зацепился за спину юноши в распахнутой ветровке. Он сидел на ближайшем к ней конце стола, и она видела, как двигался вблизи виска краешек его чётко очерченной челюсти, когда он пережёвывал пищу.
Почему-то Наташа на него смотрела и смотрела... От него веяло силой, уверенностью в себе или, скорее, уверенностью в том, что всё будет так, как он задумает.
Отец, как предположила Наташа, семейства отложил ложку, вытер рот салфеткой и произнёс:
- К нам на неделе приедут Астанманы, предположительно в пятницу. Я пригласил их всей семьёй к нам сюда за город - отдохнут, загорят, благо до реки ехать меньше получаса. Так что начинаем готовиться, дорогие мои, к гостям.
- Зачем они нам? - внезапно громко спросил этот вихрастый парень, - их двенадцать человек народу! Не многовато ли гостей?
- Почему? Они давние и надёжные друзья нашей семьи. А места у нас хватит и на тридцать человек, этот дом огромен.
- А жрать они что будут? Где ты столы на них всех поставишь? Походную кухню для них откроешь, или, может быть, шведский стол? Разориться вздумал на евреев?
- Молчи, если не хочешь, чтобы я напомнил тебе твоё место. При чём здесь их национальность? Я знаю, что Филипп и многие тебя осуждают, но ты того заслуживаешь, и даже гораздо большего порицания. Работать полноценно ты всё равно не начал, только так, подрабатывать. А чем ты там по ночам занимаешься - это твои проблемы, твоя загубленная душа...
- Папаша, давайте не будем о душах, крылышках и нимбах над головой, - сказал парень, - я прекрасно знаю, что я вас не устраиваю, равно как и вы мне не по вкусу. Но ваши Астанманы действительно не заслужили такого шикарного подарка. У вас что, праздник на носу? День благодарения евреев? Новый еврейский год? Рождество Астанманово?
- Не твоё дело, - рассвирипел отец, - и не смей богохульствовать!
- Не моё?! Я против того, чтоб Астанманы разом всей своей сверхпорядочной и ужасно нравственной семьёй заявились сюда и отравили своим благочестием весь воздух в округе. Дышать станет нечем. Очевидно, моё мнение здесь ничего уже не значит?
- Объясни аргументированно, почему ты не хочешь их видеть, - раздувая ноздри, выдавил отец, - ваше обоюдное отвращение друг к другу - не повод!
- Да, не повод, хотя у меня хватает поводов презирать их не меньше, чем у них - меня. Но вот увидите - если они приедут, им здесь не поздоровится. Они не почувствую себя хозяевам положения. Ты меня знаешь - я вечно устраиваю выходки. Но в кругу нашей семьи они замалчиваются, а на гостях ты всегда просишь меня быть смирным и следить за своими словами. Так вот - на этот раз я буду жить, как жил, и плевать я хотел на ваших драгоценных Астанманов, сколько бы их ни было.
- Тогда убирайся! - заорал отец, поднимаясь во весь рост из-за стола, - вон из моего дома!
- Это не твой дом, - сквозь зубы выдавил парень.
- Что? Что ты сказал?
- Это не твой дом, - громче добавил юноша, - но я сам не задержусь в поле зрения ваших сердитых глазок. Будьте покойны, папенька, пока здесь будут Астанманы, вы меня не увидите.
- Он ещё издевается, - отец устало упал обратно на стул. - Мы просто не станем с тобой разговаривать... Делай что хочешь, тварь, но тебя нет, ты тень, мы тебя не слышим и не видим, как будто ты сдох... Хоть бы ты сдох... Ты всё понял?!
- Великолепно. Благодарю вас, папенька, за немыслимую щедроту вашей души, - с этими словами парень резко вскинулся из-за стола.
Стул под ним заскрипел и, откатываясь, застучал ножками по полу. Юноша обернулся и пнул его, раздался треск, стул упал, и спинка его отвалилась.
Парень отступил и быстро покинул залу. На Наташу пахнуло от него кипящей яростью.
Правдо жудковато 
,но оч хочется узнать что будет дальше 
Надеюсь, она найдет время и заглянет 
